Nick 'Uhtomsky (hvac) wrote,
Nick 'Uhtomsky
hvac

Categories:

Ex Libris : Otto Weininger

image image image

“..Я говорю о еврействе в смысле платоновской идеи. Нет абсолютного еврея, как нет и абсолютного христианина, я также не говорю об отдельных евреях..”

“Прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство и только тогда они вполне созреют для идеи сионизма..”

“..Для этой цели прежде всего необходимо, чтобы евреи сами себя понимали, чтобы они изучали и боролись против себя, чтобы они пожелали победить в себе еврейство..”

“..Сходство между еврейством и женственностью приобретает на первых порах особенную реальность, если обратиться к способности еврея бесконечно изменяться.

Выдающийся талант евреев в сфере журналистики, “подвижность” еврейского духа, отсутствие самобытного, врожденного умственного склада, разве все это не дает нам права применить к евреям то же положение, которое мы высказали относительно женщин: они сами по себе ничто, а потому могут стать всеми?

Еврей –индивидуум, но не индивидуальность. Вращаясь в сфере низкой жизни, он лишён потребности в личном бессмертии: у него отсутствует истинное, неизлечимое, метафизическое бытие, он непричастен к высшей, вечной жизни…”

“..Отсутствие бытия и способность стать всем, оба качества, свойственные и еврею и женщине, принимают у каждого из них различные формы. Женщина является материей, которая способна принять любую форму.

В еврее прежде всего наблюдается известная агрессивность. Он становится рецептивным не под влиянием сильного впечатления, которое производят на него другие.

Он поддается внушению не в большей степени, чем ариец.

Речь идет о том, что он самодеятельно приспособляется к различным обстоятельствам и требованиям жизни, к разнообразнейшей среде и расе.

Он подобен паразиту, который в каждом новом теле становится совершенно другим, который до того меняет свою внешность, что кажется другим, новым животным, тогда как он остается тем же.

Еврей ассимилируется со всем окружающим и ассимилирует его с собою, при этом он ничему другому не подчиняется, а подчиняет себе это другое…”

Отто Вайнингер

Религия евреев

“..В христианине борются между собою гордость и смирение, в еврее – заносчивость и низкопоклонство, в первом – самосознание и самоуничижение, во втором – высокомерие и раболепие.

В связи с отсутствием смирения у еврея находится его полное непонимание идеи милости.

Только рабская природа еврея могла создать его гетерономную этику, его Декалог – этот безнравственнейший из всех законодательных кодексов мира, обещающий за покорное и безропотное соблюдение чужои властной воли земное благоденствие и завоевание всего мира.

Отношение его к Иегове, этому абстрактному идолу, который внушает ему страх раба, имя которого он не осмеливается произнести, все это говорит нам о том, что еврей, подобно женщине, нуждается в чужой власти, которая господствовала бы над ним.

Шопенгауэр как‑то говорил: “Слово Бог означает человека, который создал мир”.

Бог евреев именно таков. О божественном начале в самом человеке, о том “Боге, который живет в моей душе”, еврей ровно ничего не знает.

Все то, что понимали под божественным Христос и Платон, Экгарт и Павел, Гете и Кант, и все арийцы, от ведийских священнослужителей до Фехнера, в своих прекрасных заключительных стихах из “Трех мотивов и основ веры” слова “и пребуду среди вас во все дни до скончания мира”, все это еврею совершенно недоступно, он не в состоянии понять этого.

Ибо божественное в человеке есть его душа. У абсолютного же еврея души нет.

Поэтому вполне естественно, что в Ветхом Завете отсутствует вера в бессмертие. Как может человек ощутить потребность в бессмертии души, раз у него ее нет!

Еврею, как и женщине, чужда потребность в бессмертии: “anima naturaliter Christiana”, говорит Тертуллиан.

По тем же причинам у евреев отсутствует, как вполне верно доказал Г. С. Чемберлен, истинная мистика. У них есть только безрассудное, дикое суеверие и истолковательная магия, которая называется «Каббалой». Еврейский монотеизм не имеет никаких общих точек с истинной верой в Бога, он является скорее отрицанием этой веры, не истинным служением во имя принципа добра, а “лжеслужением”. Одноименность еврейского и христианского Бога есть кощунственное поругание последнего.

Религия евреев – это не религия чистого разума: это вера старых баб, проникнутых сомнительным, грязным страхом…”

“..Но глубочайшего познания истинной сущности еврея мы достигнем только тогда, когда обратимся к его иррелигиозности. Здесь не место входить в разбор понятия религии, так как этот разбор из необходимости оказался бы чрезмерно пространным и завел бы нас слишком далеко.

Поэтому не вдаваясь в более подробные обоснования, я под религией буду прежде всего понимать утверждение человеком всего вечного, той вечной жизни в человеке, которая не может быть доказана и введена из данных низшей жизни.

Еврей – человек неверующий. Вера –это определенное действие человека, с помощью которого он становится в известные отношения к бытию.

Религиозная вера направлена исключительно на вневременное, абсолютное бытие, на вечную жизнь, как гласит язык религии. Еврей, в глубочайшей основе своей, есть ничто, и именно потому, что он ни во что не верит.

Вера есть все. Но не в том дело, верит ли человек в Бога или нет: верил бы он хотя бы в свой атеизм.

Как раз в этом‑то и вся беда: еврей ни во что не верит, он не верит в свою веру, он сомневается в своем сомнении.

Он неспособен насквозь проникнуться сознанием своего торжества, но он также не в состоянии всецело уйти в свое несчастье.

Он никогда не относится серьезно к себе самому, поэтому у него нет и серьезного отношения к другим людям и вещам. Быть евреем представляет собою какое‑то внутреннее удобство, за которое приходится расплачиваться разными внешними неудобствами.

Этим мы, наконец, подошли к самой существенной разнице между евреем и женщиной.

Их сходство в глубочайшей основе своей покоится на том, что еврей так же мало верит в себя, как и она. Но она верит в Другого, в мужчину, в ребенка, “в любовь”, у нее имеется какой‑то центр тяжести, но он лежит вне её.

Еврей же ни во что не верит: ни в себя, ни в Других.

Он также не находит отклика в душе другого, не в состоянии пустить в нее глубокие корни, как и женщина. Отсутствие всякой почвы под его ногами получает как бы символическое выражение в его абсолютном непонимании землевладения и в том предпочтении, которое он отдает движимой собственности.

Женщина верит в мужчину, в мужчину вне себя, в мужчину в себе самой, в мужчину, которым она насквозь проникается в духовном отношении.

Благодаря этому она приобретает способность серьезно относиться к себе самой.

Еврей никогда серьезно не считает что‑либо истинным и нерушимым, священным и неприкосновенным.

Поэтому у него всегда фривольный тон, поэтому он всегда надо всем острит.

Христианство какого‑либо христианина для него очень сомнительная вещь, и он уж, конечно, не поверит в искренность крещения еврея. Но он даже не вполне реалистичен и уж ни в коем случае не настоящий эмпирик..”

Еврейская наука

“..Почему ортодоксальный раб Иеговы в состоянии быстро и легко превратиться в материалиста, в “свободомыслящего?”

Почему лессингское слово “мусор просвещения”– что бы ни говорил Дюринг, этот антисемит на вполне справедливом основании, как бы направлено на еврейство?

Тут рабская психология несколько отодвинулась с тем, чтобы уступить место своей оборотной стороне – наглости.

Это две взаимно сменяющие друг друга фазы одного и того же хотения в одном и том же человеке.

Высокомерие по отношению к вещам, неспособность видеть или только предчувствовать в них символы чего‑то таинственного и более глубокого, полнейшее отсутствие “verecundia” даже по отношению ко всевозможным явлениям природы – все это ведет к еврейской, материалистической форме науки, которая, к сожалению, заняла в настоящее время господствующее положение, которая, кстати сказать, отличается непримиримым враждебным отношением ко всякой философии.

Если согласиться с единственно возможным и единственно правильным толкованием сущности еврейства и видеть в ней определенную идею, к которой в большей или меньшей степени причастен каждый ариец, тогда замена “истории материализма” заглавием “сущность еврейства” уже не должна вызвать особенно резких возражений.

“Еврейство в музыке” было рассмотрено Вагнером: о еврействе в науке мне придется еще сделать несколько замечаний.

Под еврейством в самом широком смысле следует понимать то направление, которое в науке прежде всего видит средство к определенной цели – изгнать все трансцендентальное.

Ариец ощущает глубокую потребность все понять и вывести из чего‑то другого, как некоторое обесценение мира, ибо он чувствует, что своею ценностью наша жизнь обязана чему‑то такому, что не поддается исследованию.

Еврей не испытывает страха перед тайнами, так как он их нигде не чувствует.

Представить мир возможно более плоским и обыкновенным – вот центральный пункт всех научных стремлений еврея.

Но в своих научных исканиях, он не преследует той цели, чтобы ясным познанием закрепить и обеспечить за вечно таинственным вечное право его. Нет, он хочет доказать убогую простоту и несложность всебытия, он сметает со своего пути все, что стесняет свободное движение его локтей даже в духовной сфере.

Антифилософская (но не афилософская) наука есть в основе своей еврейская наука.

Евреи всегда были особенно предрасположены к механически‑материалистическому миропониманию, именно потому, что их богопочитание ничего общего с истинной религией не имеет.

Они были самыми ярыми последователями дарвинизма, этой смешной и забавной теории о происхождении человека от обезьяны.

Они явились чуть ли не творцами и основателями той экономической точки зрения на историю человечества, которая совершенно отрицает дух, как творческую силу развития человеческого рода.

Усердные апологеты Бюхнера, они теперь выступают наиболее вдохновленными защитниками Оствальда.

Тот факт, что химия в настоящее время находится преимущественно в руках евреев, как раньше в руках родственных им арабов, не случайность.

Растворение в материи, потребность все растворить в ней предполагает отсутствие умопостигаемого “я”– она есть черта чисто еврейская…”

“..Современное направление медицины, в которую устремляются евреи целыми массами, несомненно вызвано широким влиянием на нее духа еврейства.

Во все времена, начиная с дикарей и кончая современным движением в сторону естественных методов лечения движением, от которого евреи, что весьма знаменательно, всегда держались в стороне, искусство лечения содержало в себе нечто религиозное.

Врач был священнослужителем.

Исключительно химическое направление в медицине – это именно и есть еврейство. Но можно быть вполне уверенным, что органическое никогда не удастся вывести из неорганического. В лучшем случае, последнее удается вывести из первого.

Правда были Фехнер и Прейер, и в этом не может быть никакого сомнения, говоря, что мертвое возникает из живого, а не наоборот.

Мы ежедневно наблюдаем в индивидуальной жизни превращение органического в неорганическое (уже окостенение и кальцинация в старости, старческий артериосклероз и артероматоз подготовляют смерть), но никому еще не удавалось видеть превращение мертвого в живое.

Это и следовало бы, в смысле “биогенетического параллелизма” между онтогенией и филогенией, распространить на всю совокупность неорганической материи.

Если теория самозарождения должна была на всем пути своем, от Сваммердама до Пастера, уступать одну за другой занятые уже ею позиции, то следует ожидать, что ей придется покинуть и последнее убежище, которое она нашла в монистической потребности столь многих людей, если, конечно, потребность эту удастся удовлетворить другим путем и более правильным образом.

Быть может, уравнения для мертвою течения вещей окажутся когда‑нибудь путем подстановки определенных величин времени предельными случаями уравнений для живого течения вещей, но мы не представляем себе, чтобы создание живого с помощью мертвого было возможно.

Стремление создать гомункула было чуждо Фаусту. Гете не без основания предоставил это сделать Вагнеру – фамулусу.

Химия и на самом деле имеет дело только с экскрементами живого. Все мертвое есть не что иное, как экскрет жизни. Химическое мировоззрение ставит организм на одну доску с его отбросами и выделениями.

Да как еще иначе можно было бы объяснить себе веру человека в то, что более или менее усиленным употреблением сахара можно воздействовать на пол рождающегося ребенка?

Эта манера касаться нецеломудренной рукой тех вещей, которые ариец в глубине души ощущает, как промысел, пришло в естествознание вместе с евреем.

Время тех глубоко религиозных исследователей, для которых их объект казался всегда причастным к какому‑то сверхчувственному достоинству, для которых существовали тайны, которых едва ли когда‑нибудь покидало изумление перед тем, что они открыли и открытие чего они всегда ощущали, как милость свыше, время Коперника и Галилея, Кеплера и Эйлера, Ньютона и Линнея, Ламарка и Фарадея, Конрада Шпренгеля и Кювье, это время безвозвратно миновало.

Современные “свободомыслящие”, как люди, совершенно свободные от всякой мысли, лишены веры в возможность имманентного открытия чего‑то высшего в природе, как целом.

Именно поэтому они даже в своей специальной научной сфере не в состоянии вполне заменить и подняться на ту высоту, которую занимали те люди.

Этот недостаток глубины объяснит нам, почему евреи не могут выделить из своей среды истинно великих людей, почему им, как и женщинам, отказано в высшей гениальности…”

Евреи и Англичане

“..не следует отождествлять англичанина с евреем. В англичанине заложено больше трансцендентного, чем в еврее, только дух его скорее, направлен от трансцендентного к эмпирическому, чем от эмпирического к трансцендентному.

Будь это не так, англичанин не был бы так полон юмора, как мы наблюдаем в действительности, еврей же совершенно лишен юмора и он сам представляет лучший, после половой жизни, объект для остроумия.

Я отлично знаю, какая это трудная проблема смех и юмор. Она трудна, как и все свойственное только человеку и чуждое животному. Насколько она трудна, можно видеть из того, что Шопенгауэр не мог на этот счет сказать что‑либо основательное и даже Жан Поль не в состоянии был кого‑либо удовлетворить своим толкованием.

Прежде всего, в юморе заключаются самые разнообразные черты: для многих он, по‑видимому, служит более тонкой формой выражения сострадания к другим и к самому себе. Но этим еще не сказано, что собственно является для юмора особенно характерным. Человек, абсолютно лишенный пафоса, может с помощью юмора выразить сознательный «пафос расстояния», но и этим мы еще не пододвинулись к разрешению вопроса о сущности юмора.

Самой существенной стороной юмора, на мой взгляд, является преувеличенное подчеркивание эмпирического, которое таким образом яснее выставляет всю незначительность последнего. Строго говоря, все, что реализовано, смешно. На этом и базируется юмор, является таким образом противоэмоцией эротики.

Эротика охватывает и человека, и весь мир в одно целое, и направляет все это к одной цели. Юмор же дает всему этому противоположное направление, он распускает все синтезы, чтобы показать, каков собою мир без тонов. Можно сказать, что юмор так относится к эротике, как неполяризованный свет к поляризованному.

В то время, как эротика устремляется из ограниченного в безграничное, юмор сосредоточивает свое внимание на ограниченном, выдвигает его на первый план, выставляет его напоказ, рассматривая его со всех сторон. Юморист меньше всего расположен к путешествиям. Только он понимает смысл всего мелкого и чувствует влечение к нему. Море и горы не его царство, его сфера это равнина.

Вот почему он с такой любовью отдается идиллии и углубляется в каждую единичную вещь, но только с той целью, чтобы показать все несоответствие ее с вещью в себе. Он роняет престиж имманентности, отрывая ее совершенно от трансцендентности, ни разу не упоминая даже имени последней. Остроумие раскрывает противоречие внутри самого явления, юмор же наносит явлению более решительный удар, представляя его как нечто целое, замкнутое в самом себе.

Оба обнаруживают все, что только возможно, и этим они компрометируют мир опыта основательнейшим образом. Трагедия, наоборот, показывает то, что навеки остается невозможным. Таким образом, комедия и трагедия, каждая по‑своему, отрицают эмпирию, хотя они обе противоположны друг другу.

У еврея, который не исходит от сверхчувственного, подобно юмористу, и не устремляется туда, подобно эротику, нет никаких оснований умалять ценность данного явления, а потому жизнь никогда не превращается для него ни в скоморошество, ни в дом для умалишенных.

Юмор по характеру своему терпим, так как он знает более высокие ценности, чем все конкретные вещи, но он лукаво умалчивает о них.

Сатира, как противоположность юмора, по природе своей нетерпима, а потому она больше соответствует истинной природе еврея, а также и женщины.

Евреи и женщины лишены юмора, но склонны к издевательству.

В Риме даже была сочинительница сатир по имени Сульпиция.

Нетерпимость сатиры ведет к тому, что человек становится невозможным в обществе. Юморист же, который знает, как устранить в себе и в других людях печаль и скорбь по поводу мелочей и мелочности жизни, является самым желанным гостем во всяком обществе.

Ибо юмор, как и любовь, сносят всякие горы с пути. Он является особой формой отношения к людям, которые способствуют развитию социальной жизни, т.е. общению людей под знаменем высшей идеи.

Еврей совершенно лишен общественной жизни, тогда как англичанин в высшей степени социален…”

Subscribe

  • Bella, ora et labora!

    “.. Народу надо дать правильную, фундаменталистскую веру. Чтобы те же подростки, преодолевая своё подонство, в светлое время суток всё свободное…

  • О мерзавцах

    За коммунизм из Парижа

  • Рецепт счастья

    Считать каждое мгновение своей жизни последним Это писалось довольно давно вечерами или ночами в лагере при Карнуте (Посониуме), на холодной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments

  • Bella, ora et labora!

    “.. Народу надо дать правильную, фундаменталистскую веру. Чтобы те же подростки, преодолевая своё подонство, в светлое время суток всё свободное…

  • О мерзавцах

    За коммунизм из Парижа

  • Рецепт счастья

    Считать каждое мгновение своей жизни последним Это писалось довольно давно вечерами или ночами в лагере при Карнуте (Посониуме), на холодной…