Nick 'Uhtomsky (hvac) wrote,
Nick 'Uhtomsky
hvac

Categories:

Путь

О философии естественности и непреднамеренной активности Древнего Востока

— Так, — сказал Лао-цзы. — Если бы путь можно было приносить в дар, каждый поднес бы его своему государю; если бы путь можно было подавать, каждый подал бы его своим родителям; если бы о пути можно было поведать другим, каждый поведал бы о нем своим старшим и младшим братьям; если бы путь можно было вручать другим, каждый вручил бы его своим сыновьям и внукам. Но этого сделать нельзя по той причине, что путь не задержится у того, у кого внутри нет главного; не подойдет тому, кто внешне ему не пара.

Чжуан-цзы

В восточной философии существует персонаж-фантом. Это легендарный Лао-цзы, живший, вероятно, в VI веке до нашей эры, а может, и не живший, поскольку, кроме преданий, о нем до нас ничего не дошло. Рассказывают, что Лао-цзы был уроженцем царства Чу и вроде бы работал архивариусом при чжоуском дворе (на память сразу же приходит зловещий библиотекарь Хорхе из “Имени розы” Умберто Эко), а перед тем как уехать на запад верхом на буйволе, оставил по велению таможенного чиновника книгу “в пять тысяч слов”.

Книга носила название “Дао дэ цзин”, “Книга о пути и добродетели”. Путь (дао) стал, во многом стараниями Лао-цзы, центральной категорией китайской философии. Лао-цзы создал самую радикальную ее ветвь — даосизм. Впоследствии даосизм стал философией протеста, философией низов в отличие от аристократического и насаждаемого сверху конфуцианства.

В самом деле, разве может не понравиться толпе следующее, например, высказывание:

“Небесное дао отнимает у богатых и отдает бедным то, что у них отнято. Человеческое же дао — наоборот. Оно отнимает у бедных и отдает богатым то, что отнято” .

Или еще в том же духе:

“Когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников” .

Притом многие из даосов симпатизировали криминальным элементам, кстати сказать, у одного из самых знаменитых приверженцев даосизма, учителя Ле, было прозвище “Защита Разбойников”.

Против чего же протестуют Лао-цзы и его последователи и как они трактуют дао-путь? Протестуют они против так называемых благ цивилизации (в ту пору основных благ цивилизации было два — ирригация и освоение железа) и призывают вернуться к естественности, природной гармонии. Эта естественность, простота истины и есть, по существу, Небесное Дао, о котором пишет философ:

“Нужно меньше говорить, следовать естественности. Быстрый ветер не продолжается все утро, сильный дождь не продержится весь день. Кто делает все это? Небо и земля. Даже небо и земля не могут сделать что-либо долговечным, тем более человек. Поэтому он служит дао. Кто служит дао, тот тождествен дао .

Все в мире совершается по требованию великого Пути.

Путь понимается  как великая Порождающая Пустота, которая движет миром и к тишине которой необходимо постоянно прислушиваться. Дао и есть изначальная пустота, которая придает смысл нашей жизни. Если бы жизнь была переполнена, если бы в ней не было пустоты и простоты, она не имела бы смысла. Это видно из примера: кувшин ценен не стенками из глины, а тем, что в него можно наливать что-либо, то есть он ценен именно своей пустотой.

Отрицая блага современной ему цивилизации, основатель даосизма также не доверяет и традициям предков. Для него предки — это правители династии Чжоу, которую будет впоследствии превозносить Конфуций как эпоху просвещенного правления, эру “человеколюбия” и “справедливости-долга”. На первый план в эпоху Чжоу выходят этические проблемы, регламентированное человеческое поведение, а непосредственность семейного и религиозного общения оттесняется. Семейный уклад дополняется и видоизменяется сильной государственной доминантой. Лао-цзы, напротив, противник всяческого государственного “прислуживания” и связанных с ним “заступничества”, “человеколюбия” и “справедливости”. Все эти понятия нарушают естественность: “Когда устранили великое дао, появились „человеколюбие” и „справедливость”. Когда появилось мудрствование, возникло и великое лицемерие. Когда шесть родственников в раздоре, тогда появляются „сыновняя почтительность” и „отцовская любовь”. Когда в государстве царит беспорядок, тогда появляются „верные слуги”” .

По мысли Лао-цзы, государство должно быть похоже на большую семью, как это было еще до правления Чжоу, в эпоху Шан. Дао соотносится то с отцовским, то с материнским началом. В своем философствовании он опирается на самую древнюю древность, когда не было еще законов и ритуалов, не было приличий и экивоков придворного этикета, а мудрость не противоречила природе. Это была эпоха совершенномудрых, которым не нужно было логически обосновывать знание жизни. Им верили и так, потому что они обладали дэ, добродетелью сильного, или как бы мы сейчас сказали, лидерскими качествами. Если попытаться провести аналогию, то в русской истории совершенномудрыми могли бы считаться уже помянутые богатыри, национальные герои, чья мудрость была равнозначна их силе. Глядя на них, народ инстинктивно видел в них вождей, их слушали даже князья, но сами они вставали на охрану государства добровольно, а не подчиняясь чьему-либо велению. Даже понятие долга здесь не годится, поскольку совершенномудрый руководствуется не сознательными мотивами, а чувством, которое велит ему защищать. Он следует небесному дао.

Об истинном дао не могут поведать никакие правила этикета, никакие слова, никакие религиозные обряды. Дао неуловимо:

“Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его неслышимым. Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его мельчайшим” .

Само существо религии в связи с таким подходом раскрывается иначе. Религия — учение о пустоте, о неизвестном, о тайне, которая упорядочивает земную жизнь. Нравственность — это нечто врожденное, что нужно развивать и чему нужно следовать. Таким образом, без религии (как системы обрядов) можно обойтись, без нравственности — никак.

Совершенномудрый не стремится к славе и почестям. Он вообще не выпячивает себя, “уподобляя себя пылинке”. Его путь — “деяние без борьбы”, “удар без усилия”. Как вода шутя прорывает без видимого напряжения ненавистные плотины, так должен поступать и совершенномудрый. Тяжелая победа не годится, ибо она мало чем отличается от поражения. Нужна именно легкая победа. Для ее достижения следует практиковаться в знаменитом недеянии (увэй).

Большинство комментаторов “Дао дэ цзин” сходятся на том, что недеяние в данном случае не означает бездействия, это непреднамеренная активность, максимальное использование ситуации, а не следование выбранной заранее абстрактной схеме.

Вода и ветер как наиболее естественные преобразователи природы объявляются даосами образцами для подражания. Если верить Чжуан-цзы, Лао-цзы выговаривал приехавшему к нему Конфуцию:

“Если бы вы старались, чтобы Поднебесная не утратила своей простоты, вы бы двигались, подражая ветру, останавливались, возвращаясь к природным свойствам. К чему же столь рьяно, будто в поисках потерянного сына, бьете вы во все неподвижные и переносные барабаны? Ведь лебедь бел не оттого, что каждый день купается; а ворона черна не оттого, что каждый день чернится. Простота белого и черного не стоит того, чтобы о ней спорить; красота имени и славы не стоит того, чтобы ее увеличивать” .

Далее Чжуан-цзы сообщает, что Конфуций, вернувшись домой, был под большим впечатлением от услышанного и “три дня молчал”.

У того же Чжуан-цзы есть чудный фрагмент о том, как “Одноногий позавидовал Сороконожке, Сороконожка позавидовала Змее, Змея позавидовала Ветру, Ветер позавидовал Глазу, Глаз позавидовал Сердцу”.

Когда одноногий спросил сороконожку, как же так получается, что она передвигается очень быстро и не путается в своих ногах, в то время как ему тяжело управляться с одной ногой, сороконожка ответила, что ею движут не ноги, но “естественный механизм”. Змея движется еще быстрее сороконожки, поскольку ее естественный механизм совершеннее, у нее вовсе нет ног. Но ветер совершеннее змеи, так как у него вообще нет тела. Разве что человеческий взгляд движется быстрее ветра. Но быстрее взгляда и соответственно на вершине иерархии естественности — сердечные переживания. Сердце вообще не делает ничего явного, оно лишь сохраняет верность пути, дао, а потому ему завидуют все. Даже ветер признает свою слабость перед совершенномудрым, тем, кто не боится “тьмы мелочей”. Совершенномудрый и есть тот, кто всем сердцем предан дао, этим он превосходит как остальных людей, так и явления природы. Он сливается с дао, он становится дао, и в этом его преимущество. Точно так же незаметен и не являет себя наш автор, о чем уже шла речь.

Принцип недеяния Лао-цзы кладет в основу управления государством. Так и было издревле:

“Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа его любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает” .

Дела государственные  рассматриваются  на фоне явлений природы:

“Если небо не чисто, оно разрушается; если земля зыбка, она раскалывается; если дух не чуток, он исчезает; если долины не цветут, они превращаются в пустыню; если вещи не рождаются, они исчезают; если знать и государи не являются примером благородства, они будут свергнуты

Чем реальней у тебя власть, тем незаметней ты должен быть. Лидерские качества тех, кто не на виду, тысячекратно усиливаются: “Создавать и не присваивать, творить и не хвалиться, являясь старшим, не повелевать — вот что называется глубочайшим дэ”.

Далее. Настоящий властитель ищет возможности избегнуть прямого противостояния и не ввязывается в военные конфликты:

“Когда в стране существует дао, лошади унавоживают землю; когда в стране отсутствует дао, боевые кони пасутся в окрестностях”.

“Социальная сущность „недеяния” Лао-цзы не означает непротивления злу, как понимают обычно, — пишет один из наших первых исследователей и переводчик „Дао дэ цзин” Ян Хин-шун, — а представляет собой грозное предостережение тем, кто из-за личных корыстных интересов нарушает естественные законы дао и доводит общество до невыносимо тяжелого состояния, когда народ даже перестает бояться смерти”.

Поскольку этикет противоречит естественности, он не может служить образцом для подражания. Всевозможные правила приличия (хороший тон, ритуалы, церемонии, все, что называется емким китайским словом ли) подвергаются вышучиванию и осмеянию.

“Ритуал — это признак отсутствия доверия и преданности. В ритуале — начало смуты”

А начало великой смуты — гибель ребенка, самое страшное с точки зрения Лао-цзы. Умертвить ребенка — значит умертвить природную гибкость и мягкость, огрубеть, закоснеть, спровоцировать смерть. Сам Лао-цзы сравнивал себя в “Дао дэ цзин” с нерожденным младенцем. Что может быть естественнее младенца внутри материнской утробы?

Лао-цзы пишет:

“В пути, по которому можно идти, / Нет ничего от вечного Дао-Пути”. Или другими словами: “Путь, который можно осуществить, — ненадежный Путь”.

“О! Как хаотичен мир, где все еще не установлен порядок. Все люди радостны, как будто присутствуют на торжественном угощении или празднуют наступление весны. Только я один спокоен и не выставляю себя на свет. Я подобен ребенку, который не явился в мир. О! Я несусь! Кажется, нет места, где мог бы остановиться. Все люди полны желаний, только я один подобен тому, кто отказался от всего. Я сердце глупого человека. О, как оно пусто! Все люди полны света. Только я один подобен тому, кто погружен во мрак. Все люди пытливы, только я один равнодушен”.

“Лао” — в переводе “старик”, “цзы” — “ребенок”. Мудрец знал, что стар, но не утратил гибкости мышления. Он вышел за пределы триады времени, не доверяя ни прошлому, ни текущему, ни будущему. Есть только естественность и Истинный Путь. О, как удобно рассуждать о грешном мире с позиции нерожденного младенца! Наша жизненная сила, и она же добродетель (дэ), есть только слепок, следствие, жалкое подобие Истинного Пути. Путь всеобщий и ничей. Путь, шагающий сам по себе, неумолимо подминающий сам себя. Люди и все остальные “десять тысяч вещей” рождаются и погибают, и глупец тот, кто верит в их значимость.

Лао-цзы понять можно, его волновала неискренность большинства в пору наступления тогдашней технократии и повсеместного возвышения нового чиновничества. Изначальная непосредственная простота нивелировалась ненужным умствованием и обилием обрядов.

История — это пройденный современностью путь. Большинство проблем, с которыми нам приходится сталкиваться сегодня, — это выбранные каждым из нас “маленькие” пути, по сути, не пути, а индивидуальные дорожки, которые мы случайно выбрали однажды и пытаемся придерживаться их всю жизнь. “Если бы я владел знанием, то шел бы по большой дороге, — пишет по этому поводу основатель даосизма. — Единственная вещь, которой я боюсь, — это узкие тропинки. Большая дорога совершенно ровна, но народ любит узкие тропинки”

 

Учитель Десяти Тысяч Поколений

С подобного рода выводами в Китае пытался спорить Конфуций. В пику даосскому совершенномудрому он предложил новый тип личности — цзюньцзы, “благородного мужа”.

  •  Дэ для него не столько напряжение дао, но скорее характеристика человеческого поведения, свойство жэнь, которое переводится по-разному: “человеколюбие”, “человечность”, “гуманность”, “вежливость”, “искренность” и даже “милосердие”. “Главное — будь честен и правдив...” (“Лунь юй”).
  •  Жэнь — квинтэссенция всего людского и всего “небесного”, и это тот самый термин, который так не любил Лао-цзы, считая его вредной спекуляцией на подходе к естественности.

Однако Конфуций так не думает. Он полагает “твердой основой” именно “человеколюбие” и связанные с ним понятия (долг-справедливость, ритуалы), а вовсе не дао. Человечность жэнь естественнее природных явлений. Последние несут гибель, а человечность никогда:

“Человечность для людей важнее, чем вода с огнем. Я видел погибавших от воды с огнем, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человечности” .

Она естественнее самого Пути, который измеряется ее мерками:

“Человек способен сделать путь великим, но великим человека делает не путь”.

Как видим, Конфуций в отличие от Лао-цзы не стремится к изначальной пустоте, твердость и определенность его нисколько не пугают. Небесное дао и дао человеческое в учении мудреца совпадают.

По сути, Конфуций сделал дао человеческим понятием. И продемонстрировал иную ипостась сочетания старости и молодости. Цзюньцзы — это не древний совершенномудрый дед с молодым задором в душе, но, наоборот, наивный юноша, неожиданно открывающий для себя седую мудрость веков. Юноша с седыми висками. Забавно, в даосской литературе Конфуций является популярным персонажем, героем бесед, которого наставляет сам учитель Лао. И это несмотря на то, что в понимании дао между даосами и конфуцианцами залегают едва ли преодолимые противоречия!

Конфуцианскоий образец поведения в “Беседах и суждениях”:

  • “Когда живешь в какой-либо стране, служи лишь наиболее достойным из ее сановников и веди дружбу с ее самыми человечными мужами”; 
  • “Когда пути неодинаковы, не составляют вместе планов”;
  • “Благородный муж тверд в принципах, но не упрям” ;
  • “Благородный муж, сознавая свое превосходство, никому его не показывает, он легко сходится с людьми, но остается беспристрастным” ;
  • “Благородный муж — не инструмент”;
  • “Благородный муж ни в чем не состязается... он входит в зал, приветствуя и уступая; выйдя оттуда, пьет вино. Он благороден даже в состязаниие” ;
  • “Благородный муж готов идти на смерть, но он не может гибнуть безрассудно” .

Конфуций— из обедневшей ветви древнего рода. Женился достаточно рано. Поразительным образом не складывалась карьера, хотя и  проявлял на поприще службы недюжинные способности.

“Сыма Ню спросил о том, что такое человечность.

Учитель ответил:

— Кто человечен, тот говорит с трудом.

— Говорить с трудом — это вы называете человечностью? — переспросил Сыма Ню.

Учитель пояснил:

— Можно ли без труда сказать о том, что трудно сделать?”.

Кстати, в том, что об истине говорить трудно, Лао-цзы и Конфуций солидарны. Читаем в “Дао дэ цзин”: “...великий оратор похож на заику”.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment