July 29th, 2008

Год сожжёных детей /Изгнаны и убиты

Пишет Сергей Сумленный (sumlenny), собственный корреспондент журнала «Эксперт» во Франкфурте-на-Майне.

Про бомбовую войну против гражданского населения Германии:

Шестьсот тысяч погибших мирных граждан, из них семьдесят тысяч детей — таков итог англо-американских бомбежек Германии. Между тем, ковровые бомбардировки немецких городов не были ни случайностью, ни прихотью отдельных фанатиков-пироманов из числа британских или американских военных.
И про изгнание немцев из Восточной Европы после войны (не удивлюсь, если стану после этой заметки невъездним в Польшу и Чехию):
Сразу же после войны почти полтора десятка миллионов немцев, проживавших в Восточной Европе - преимущественно женщин, стариков и детей - были изгнаны из родных мест, а их собственность — разграблена. Изгнание немцев из Восточной Европы сопровождалось масштабнейшим организованным насилием, включавшим в себя помещение в концентрационные лагеря и депортацию — даже несмотря на то, что уже в августе 1945 года статут международного военного трибунала в Нюрнберге признал депортацию народов преступлением против человечества.

Ниже ссылка на мою  старую заметку об истреблении мясником Харрисом мирного населения и исторического центра столицы Саксонии - Альтштадта :

Костры на Altmarkt

Благими намерениями вымощены мостовые ада

В 1914 году центр  миросистемы фактически совершил групповое самоубийство. Волны от этого коллапса не утихали в Европе три десятилетия, а на мировой периферии — до 1970−х годов. Продолжались революциями, партизанскими войнами и националистическими диктатурами.

Откуда, думаете, возник Ирак? Из Месопотамии, которую в 1918 году англичане отобрали у турок-османов и создали там полуколониальную монархию, которую в 1958 году свергли молодые патриотические офицеры, среди которых был Саддам Хусейн. Такими причинно-следственными цепочками полна история ХХ века.

Попав в кровавый водоворот Первой мировой войны, западные правительства шли на меры, ранее невообразимые.

К 1917 году британский военный кабинет занимался созданием медпунктов и детских яслей при фабриках — вовсе не из социалистических идеалов, а потому, что после отправки на фронт миллионов мужчин к станку приходилось ставить их жен, а значит, заботиться о детях и о доступном здравоохранении.

Воюющие Англия и Франция импортировали продовольствие морем (тем самым попадая в кредитную зависимость от США). Континентальным же Германии и Австро-Венгрии пришлось вводить карточки и продотряды.

Австрияки в 1916 году сняли с фронта 60 тыс. штыков и направили эту силу искать по деревенским дворам укрываемое продовольствие.

Германский же Генштаб превратился в прообраз Госплана, заменившего рынки всех основных товаров. Это и имел в виду Ленин, превознося империализм как канун социализма.

Понять эволюцию власти в ходе ХХ века помогает необычный американский политолог Джеймс Скотт. С одной стороны, он давно признанный классиком профессор элитарного Йельского университета, а с другой — убежденный фермер-народник и анархист.

Джеймс Скотт выделяет четыре необходимых условия для “апокалипсиса в отдельно взятой стране”

  • модернистские идеи переделки мира,
  • наличие достаточно сильного аппарата для проведения идей в жизнь,
  • жестокий кризис
  • неспособность общества сопротивляться.

Обратите внимание, что, в отличие от публицистических инвектив в русле тоталитаризма или массовых инстинктов, здесь прописано несколько условий разного уровня, причем все необходимые. И все четыре условия широко присутствовали именно в ХХ веке.

Книга из разряда "вечнозеленых" о модернистских утопиях переделки мира (от научного лесоводства в Германии, тотального городского планирования в духе Ле Корбюзье и коллективизации в СССР до принудительного сселения жителей Танзании в деревни) и не только.

"Подчиняюсь, но не повинуюсь". Рецензия Р.М. Фрумкиной на книгу Дж.Скотта "Благими намерениями государства". Полит.ру, 8 августа 2006 г.

Рецензия А. Никулина на книгу Дж. Скотта в журнале "Знание - сила", №11, 2000 г.

Страница о Скотте на сайте Центра крестьяноведения и аграрных реформ (фотографии, ссылки на англоязычные рецензии на работы Скотта)

Страница Дж.Скотта на сайте Yale University

Ленинизм с марксизмом или без

Модернизм

Этос в утопической вере в покорение природы и   безграничные возможности проектирования жизнедеятельности человека в пределах заданных параметров оптимизации

Излюбленное время модернизма - это будущее. Прошлое же  – всегда препятствие, которое надо преодолеть. Но тогда настоящее неизбежно теряет свою самоценность: это всего лишь стартовая площадка для запуска мифологического корабля, переносящего нас в будущее.

Ленин № 1 и №2 :  Владимир Ульянов и Вальтер Ратенау

Идеологию и дух высокого модернизма лучше всех воплотил Вальтер Ратенау (Ленин №2), который в период Первой мировой войны усмотрел в союзе немецких технократов, военно-промышленных магнатов и  государства прообраз структуры прогрессивного общества мирного времени.

Владимир Ульянов (Ленин №1) считал подобный союз базой для  перехода от высшей стадии капитализма к социализму.

Вальтер Ратенау, крупный промышленник, писатель, философ, политик.

Вальтер Ратенау родился в Берлине 29 августа 1867 года. Получив образование электроинженера, Вальтер Ратенау в 1899 году становится членом правления компании AEG. Одновременно, в 1902-07 годах, он является владельцем Берлинской торговой компании, членом правления более 100 других предприятий. В 1907 году Вальтер назначается членом Наблюдательного совета компании AEG, позднее его председателем. После смерти отца в 1915 году Вальтер Ратенау становится президентом AEG.

Есть мнение,что Вальтер Ратенау был в технической области одним из крупнейших специалистов Германии. Но еще с большим рвением отдавал он себя литературе, науке, публицистике и политике. Его статьи и книги по философии, социологии, этике, научно-технические и публицистические работы еще до Первой мировой войны были необычайно популярны.

С началом Первой мировой войны Вальтер Ратенау возглавляет Отдел сырьевых ресурсов в прусском военном министерстве. Организационная и общественная деятельность Ратенау в годы войны выдвинула его в ряды первых политических фигур Германии и дала ему возможность самому принимать и проводить в жизнь ответственные политические решения как внутри Германии, так и на международном уровне.

В 1919 году Ратенау призывается к подготовке мирной конференции, в которой он участвует в качестве эксперта. В 1920 году Ратенау - член Комиссии по национализации. В мае-ноябре 1921 года - руководитель министерства восстановления разрушенного хозяйства в составе кабинета министров Вирта.

В качестве министра иностранных дел (с 1 февраля 1922 года) Ратенау участвовал в знаменитой Генуэзской конференции, в ходе которой заключил с Советской Россией Рапалльский договор.

24 июня 1922 года. Вальтер Ратенау был убит тремя офицерами из правой организации "Консул"

Как мы знаем, со временем потомки  обоих государственных деятелей получили полную возможность пройти по дороге, вымощенной их “благими намерениями”.

Ленин №3 : Гази Мустафа Кемаль-паша

“Самый ценный и особенный государственный деятель Европы” (Литвинов )

Недаром Ленин №1 (Владимир Ульянов) сразу задружил с Лениным №3 (Мустафой Кемалем), в угоду которому предали армян и греков.

Социалистическая диктатура в СССР и турецкая националистическая диктатура отличались на самом деле лишь степенью контроля над ресурсами.

В СССР к власти пришли радикальные, лишённые собственности интеллигенты, обладавшие заимствованной из Германии марксистской идеологией и организацией.

В Турции власть попала в руки среднего офицерского состава, воспринявшего якобинский пример Французской республики.

Экономика Турции после резни армянской и греческой буржуазии оказалась целиком в руках государственной элиты — за исключением турецких крестьянских хозяйств и мелких лавок.

Поэтому при относительно скромных ресурсах индустриализация носила постепенный характер.

Ататюрк и его наследники, помня о долгой серии военных поражений своих предшественников-османов, лавировали на мировой арене, чтобы избежать войн.

СССР, напротив, с самого начала оказался в ситуации военной угрозы (чему, конечно, способствовала идеология большевиков и потеря субъектности) — откуда необходимость военно-индустриального рывка.

Иммануил Валлерстайн назвал эти две модели — националистическую и социалистическую — “ленинизмом с марксизмом или без”.

Впоследствии по всему миру множились вариации и гибриды двух моделей “ленинизма”.

 В Китае комми оказались намного более прокрестьянскими, что в конечном итоге позволило после 1979 года устроить исключительно успешный НЭП — смычкой крестьянской основы Китая с капиталистической глобализацией и, через открытие страны для концессий, запустить устойчивую индустриализацию.

В Израиле был получен успешный гибрид военного социализма с радикальным национализмом — конечно, на игле выжимаемой из США помощи.

Хотели как лучше, получилось как всегда

Административный чиновник признает, что мир, который он воспринимает, есть сильно упрощенная модель шумного и крикливого беспорядка, который представляет собой мир реальный. Он доволен этим упрощением, поскольку уверен, что настоящий мир в основном пуст – большинство фактов реального мира не имеет никакого отношения к любой конкретной ситуации, которая стоит перед ним, – и что наиболее существенные цепи причин и следствий коротки и просты.

Герберт Саймон (математик и логик)

В своей частной жизни мы расплачиваемся прежде всего из бюджета личной судьбы. А государство, обращая в прах общие судьбы земель и народов, ликвидирует ужасные итоги своей претенциозной политики за счет карманов и душ собственных граждан.

Когда государство берется что-то улучшить, на деле оно это что-то не столько улучшает, сколько упрощает.

Такое упрощение (стандартизация и схематизация) может оказаться полезным и даже весьма полезным, но только до того момента, пока госуправление не разрушает естественное многообразие реальной жизни.

Наглядный пример  — феномен “итальянской забастовки”, суть которой не в том, чтобы перестать работать, а в том, чтобы работать строго по правилам.

Опыт показывает: сколь бы умны и подробны ни были инструкции, когда им начинают следовать буквально, игнорируя многообразие жизненных ситуаций, любое производство встает.

За что бы государство ни бралось, его основная задача — превратить общество из понятного прежде всего своим рядовым членам в понятное прежде всего госаппарату.

Широкие проспекты, адреса, земельные кадастры, фамилии, единые системы мер — все это подчинено одной цели — сделать общество максимально прозрачным для чиновника и максимально отзывчивым к его манипуляциям.

Цели государства всегда довольно ограниченны и утилитарны — налоги, безопасность, призывники, а потому и “карта” общества, которая получается у государства, всегда слишком проста. Беда в том, что государство не просто создает эту “карту”, но и пытается преобразовать общество в соответствии с ней.

“Сбылась вековая мечта масс о правильности только одной меры! Революция дала народу метр”, гласил один из французских революционных декретов.

Избыток разных мер действительно не способствовал торговле, но не слишком-то и мешал.

В повседневной жизни люди легко ориентировались в таких мерах расстояния, как “бросок камня” или “три раза сварить рис”.

Их не смущало, что в разных регионах страны объем пинты мог колебаться от 0,93 до 3,33 литра. Люди умело и с выгодой для себя играли на разницах объемов корзин с разным плетением и разной степенью износа.

Существовала масса договоренностей: когда насыпать зерно в корзину с “горкой”, когда с “полугоркой”, а когда вровень; какой формы должны быть гребки и кто должен ровнять зерно; с какой высоты насыпать зерно — от пояса или от плеча (разная степень утрамбованности).

Ни для кого все это разнообразие сложностей не представляло, мешало оно только государству, которое хотело точно знать, какой урожай и сколько можно собрать налогов.

И наоборот, введение единой меры было удобно для чиновников, но не для крестьян.

Сообщение фермера, что он арендует двадцать акров земли, столь же информативно, как и сообщение ученого, что он купил шесть килограммов книг.

Для крестьян куда важнее было, какой урожай можно собрать с этого поля, скольких людей оно может прокормить — в таких единицах и считали землю.

Скажем, в Ирландии маленькие фермы описывали как “ферма одной коровы” или “ферма двух коров”, чтобы понять, каким количеством молокопродуктов может обеспечить семью этот участок земли (то есть корова была интегральной характеристикой размера участка, качества почвы, климата и урожайности произрастающих культур).

Поэтому стоит ли удивляться, что и через 20−30 лет после введения единых мер (того же метра) их использование было скорее формальностью, чем реальной практикой.

Столкнувшись с необходимостью вести индивидуальный учет налогоплательщиков (опять же исключительно для собственного удобства), государство ввело фамилии, нужды в которых у простого люда не было никакой.

От эпохи т.н. “ренесанса” и до нашего времени шла административно управляемая "фамилизация" населения. "Изобретение дат рождения и смерти, чрезвычайно подробных адресов (более подробных, чем просто что-то вроде "Джон с холма"), удостоверений, паспортов, пропусков, фотокарточек, отпечатков пальцев и самого последнего достижения - профиля ДНК усовершенствовало более грубый инструмент - перманентную фамилизацию. Но фамилия стала первым и бесповоротным шагом к превращению индивидуальных граждан в официально регистрируемых

На Филиппинах, например, фамилии были розданы в принудительном порядке, да так, что до сих пор в каких-то регионах страны встречаются преимущественно фамилии, начинающиеся на одну букву, а в каких-то — на другую.

Есть, впрочем, и менее безобидные примеры стремления государства упростить общество.

Так, в какой-то момент французские власти ввели налог на “окна и двери” — не надо замерять размер жилища или пересчитывать жильцов, можно просто посчитать проемы, рассудив, что чем больше помещение, тем больше площадь и тем, вероятно, больше жильцов.

Казалось бы, ерунда? Крестьяне же в ответ начали строить дома с малым количеством проемов. Итог — негативное влияние на здоровье французов этого новшества сказывалось целое столетие.

Рациональное устройство любой общественной системы паразитирует на неформальных практиках.

То есть, вам, например, удается заносить результаты своей деятельности в бухгалтерскую отчетность только потому, что ваш бухгалтер выполняет невидимую и незаметную работу, договариваясь с бухгалтерами контрагентов, государственными проверяльщиками и вашими собственными работниками о том, как будем оформлять ту или иную сделку, чтобы углы не торчали ни у вас, ни у контрагентов.

Ну, а государство борется за то, чтобы вы были "прозрачны" для него (это понятно, наверное).

Но чем сильнее и успешнее оно за это борется, тем больше неформальной работы требуется на вашей стороне (есть мнение, что и на стороне проверяльщиков тоже) для того, чтобы эту "прозрачность" обеспечить.

Эффект Беттельхайма

Метис

Совокупность неформализуемых навыков и установлений, скрепляющих сложную ткань социальной жизни и позволяющих человеку справляться со сложными и меняющимся условиями окружающего мира, Джеймс Скотт описывает древнегреческим понятием метис.

Скотт подчеркивает пластичный практицизм метиса в сравнении с абстрактно-теоретической "эпистемой" и прагматично-технократической "техне".

В метисе практическое знание превалирует над научным объяснением, а научение идет впереди книги. Этот тип знания динамичен и пластичен. Скотт пишет о беспрерывной способности местного знания к усовершенствованию и обновлению.

Но всякий данный метис может существовать лишь в определенном социальном контексте; его разрушение приводит к исчезновению и самого метиса. Скотт упоминает дружественные метису на Западе школы, парки, гражданские ассоциации, семейные союзы.

На пути авторитарного модернизма стоят, по-умолчанию свойственные человеку, демократические идеи и институты. Особо важны:

  • недоступность частных сфер деятельности   для вмешательства со стороны государства и его агентов;
  • автономность свободного сектора экономики;
  • внегосударственные институты поддержки и сопротивления самого общества

 Метис – это совокупность неформализуемых практических знаний и умений, своего рода “хитроумность”, подобная той, что была свойственна Одиссею, сумевшего обмануть циклопа Полифема и преодолеть соблазн Сирен 

В современной терминологии метис можно сравнить с тем экспертным знанием, которое принципиально не может быть представлено не только в форме алгоритма, но даже в виде четких инструкций.  

Езда на велосипеде , вождение автомобиля , стрижка овец и ловля рыбы требуют для достижения успеха длительных упражнений: сколь угодно подробные инструкции оказываются неэффективными.

Не случайно до сих пор при заходе океанского лайнера в порт капитан передает управление местному лоцману. Огромная часть наших знаний и умений  в таких областях, как медицина, политика, педагогика и военное дело основана на метисе

Учесть метис очень трудно, но тем больше, а  нередко и трагичнее плата за пренебрежение местным опытом. Американская исследовательница Джейн Джекобс еще в 1961 г. опубликовала книгу “Жизнь и смерть американских городов”, где показала, сколь сложная структура человеческих взаимодействий делает городскую улицу живой и естественной средой обитания.

БОльшая часть  передвижений жителей города не только не планируется архитекторами, но вообще ими игнорируется.

А ведь люди не только следуют на работу, в университет или в торговый центр – они гуляют,  делают незапланированные покупки, общаются,  назначают свидания, выгуливают собак, разглядывают витрины и друг друга,  любуются фонтанами или цветущими деревьями, в общем – живут. Неширокие улицы старых городов, с их разнообразием этажности и планировки,  магазинчиками на углу и скверами созданы не столько архитекторами, сколько метисом самих обитателей.

В отличие от якобы хаотичных старых городов, тщательно распланированный  и “экологически просчитанный” современный город фактически игнорирует метис жителей и потому остается холодным и необжитым.  

По книге Джеймса Скотта "С точки зрения государства: о том, как совершенные схемы улучшения человеческого существования терпели провал"

livejournal Теги:

Сенсорная депривация

Утопический проект строительство административной столицы Бразилии – города Бразилиа

Бразилиа возникла как реализация архитектурной утопии “высокого модернизма”, воплощенной в градостроительной идеологии Корбюзье: “порядок, регулярность, точность, справедливость и патернализм”.  Великий утопист так описал конвейер, но именно этими принципами он руководствовался и в проектировании. Он же писал “ Деспот – это не человек. Это – План.”

Город Бразилиа был буквально воздвигнут “из ничего”,  а точнее - из плана , нарисованного архитектором Лючио Коста,  последователем Корбюзье. Конкурсный проект Коста был затем выбран знаменитым бразильским архитектором Оскаром Нимейером, построившем в Бразилии, да и по всему миру немало уникальных по красоте зданий, вошедших во все архитектурные атласы. Бразилиа была задумана не только как образцовая столица,  антипод фавелл и трущоб Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро  и прочих построек колониальных времен. Этот город изначально мыслился как антипод городов “старушки Европы”.  

Что же именно отрицала эта утопия?

Прежде всего - самоорганизацию уличной жизни прежних городов, с их неуправляемой пестрой толпой, лавками и лавчонками, уличными кафе и  выступлениями бродячих музыкантов,  с площадями, которые играют роль своего рода “общественных гостиных” - там назначают встречи, торгуют, устраивают публичные действа,  отдыхают и вообще совершают тысячи незапланированных актов, из которых, собственно, и складывается городская жизнь.

Пространство привычного города в каждом отдельном локусе сомасшабно человеку как жителю и  соседу, покупателю и сотрапезнику, гуляке и прихожанину своей церкви,  участнику и зрителю уличных шествий, похорон и свадеб, праздничных процессий и карнавала. 

А вот назначить свидание на площади Трех ветвей власти в Бразилиа,  это все равно, что договориться о встрече в пустыне Гоби: так несоразмерны ее масштабы привычному представлению человека о просторе площадей. Улицы же вообще представляют собой многополосные хайвеи, где чисто психологически человеку нет места.

Итак, архитекторы запланировали и построили город Бразилиа. Но они не могли запланирвоать “новых бразильцев” - и первое же поколение жителей испытало жестокую сенсорную депривацию.

  Любопытно, что  чернорабочие, которые в ускоренном темпе возводили город и  по окончании строительства должны были его покинуть, постепенно оседали вместе с семьями на прилегающей земле.

В результате  к 1980 году 75% населения Бразилиа жило в поселениях, появление которых вовсе не было запланировано, а в запланированном городе проживало меньше половины проектируемого населения  - по преимуществу обеспеченные госслужащие. 

Таким образом, вместо образцового города, населенного “истинными бразильцами”, возникло пространственное разделение города по социальному признаку:

бедные жили на окраинах и вынуждены были ездить на работу в центр, состоятельные жили и работали в центре, а очень богатые строили себе виллы с садами за пределами Бразилиа, копируя тот образ жизни, который был исконно присущ бразильцам с данным уровнем доходов. 

С учетом того, что Бразилиа строилась на государственной земле и фактически на пустыре,  провал данной утопии не имел особо разрушительных последствий.

По книге Джеймса Скотта "С точки зрения государства: о том, как совершенные схемы улучшения человеческого существования терпели провал"

livejournal Теги:

Виллажизация

Совсем другой маштаб и в высшей степени болезненые последствия (чем строительство Бразилиа) имела попытка реализации другой утопии –так называемая виллажизация (от англ. village) крестьянства в Танзании.  

В 60-е гг. прошлого века, когда президент Танзании Ньерере вступил в должность, Танзания была независимым государством с социалистическими устремлениями.  При этом примерно 11 млн. из 12 млн ее жителей были недоступны государственному контролю, поскольку обитали автономно на всей территории. Большая часть танзанийского крестьянства вела хозяйство для собственного пропитания, а если они и продавали что-то на местных рынках, то избегали государственного налогообложения. Так называемый режим TANU, который был много мягче колониального, пользовался известной поддержкой сельского населения - до той поры, пока государство не попыталось прямо влиять на жизнь крестьян.

Проект принудительного переселения огромного числа крестьян Танзании в централизованные поселения преследовал несколько целей, в том числе - создание более продуктивных форм ведения сельского хозяйства (это способствовало бы развитию экспорта и обогащению государства); внедрение коллективных форм сельского хозяйства и создание общественных служб.

Условием успеха этих начинаний президент Ньерере считал добровольное переселение крестьян в правильные деревни.  Стоит отметить.что первые шаги в указанном напрвлении не были похожи на те чудовищные   меры, которыми обеспечивалась коллективизация в России. Однако провозглашенное отрицание насилия столкнулось с последовательным сопротивлением крестьян, после чего власти перешли к достаточно откровенным насильственным мерам.

«Операция плановых деревень»  полностью игнорировала всю тонкую и разветвленную структуру крестьянского земледелия и векам выработанное искусство выживания в местных условиях.  Там, где крестьяне вели так называемое поликультурное хозяйство, например, выращивая  табак вперемежку с бобовыми, им было предписано перейти к монокультурному хозяйству – потому лишь, что это облегчало задачи учета и управления. «Правильные  деревни» и «правильное» хозяйство оказывалисть таковыми лишь на бумаге: так в очередной раз проявилась типичная для высокого модернизма иллюзия : что хорошо выглядит на плане предположительно должно хорошо работать.

Массовое поднадзорное переселение превратило крестьянскую жизнь в хаос, и в стране начался голод. Картина настолько знакомая, что здесь можно остановиться. Впрочем, истории советской коллективизации Скотт посвятил отдельную и очень поучительную главу, к которой я и отсылаю заинтересованного читателя.

Танзанийские планы переустройства сельского хозяйства оказались экономическими и экологическими неудачами. По идеологическим причинам строители нового общества игноровали местное знание, вековые обычаи и привычки, а главное – они пренебрли необходимостью заручиться доверием и сотрудничеством  реальных, а не «смоделированных»  личностей.  Однако люди, даже не осознавая этого, не готовы быть объектами: если они считают новое жизнеустройство противоречащим их интересам, то, как пишет Скотт, «будь оно трижды эффективно, они сумеют сделать его неэффективным»

По книге Джеймса Скотта "С точки зрения государства: о том, как совершенные схемы улучшения человеческого существования терпели провал"

livejournal Теги: